Декабрь 2018
 
Email

Д. Харитонович. Город и мир

 
Опубликовано 23.12.2010
 
 

Автор рассматривает воззрения людей Средневековья и нынешних историков на восприятие перемен в культуре и в картине мира. Отмечаются существенные изменения в этой картине мира в XII–XIII веках, вызванные, среди прочего, ростом средневековых городов. Горожане как категория людей занятых в денежной экономике, ведущих образ жизни существенно менее связанный с природой, нежели крестьяне или даже землевладельцы, формируют новую картину мира, новую систему ценностей, которые во многом определят мировосприятие европейцев Нового времени.

 
 
Питер Брейгель-младший. Возвращение с ярмарки. 1620-е. Галерея де Жанкер, Брюссель

Существует распространенное и крайне неверное представление о том, что Средневековье – это эпоха постоянной, неизменной неподвижности: как неизменны и вечны пирамиды или средневековые соборы, так же неизменна жизнь людей в средние века. Разумеется, это не так, неизменностей не бывает. Если бы в Средние века ничего не менялось, мы бы и сегодня жили в ту эпоху.

 
 
Неизвестный немецкий мастер. Благородный сеньор и рыцари, прислуживающие ему. Предположительно XV в. Британский музей, Лондон

Средневековое общество, в целом, общество сельское, аграрное в самом широком смысле этого слова. Это время земледельцев-крестьян и землевладельцев – сеньоров, владельцев замков, феодалов. Даже религиозная жизнь в значительной мере протекала вне города, вне городского прихода. Сюда относится и монашеская жизнь: монастыри по меньшей мере до XIII века находились не в населенных пунктах, наоборот, в соответствии с монашеским стремлением уйти из мира, их ставили в отдалении, среди дикой природы. Другое дело, что монахи сами эту природу окультуривали, возделывали землю. Но вернемся к городу.

Город был особым местом в средневековом мире, таким местом, которое с трудом вписывалось в привычную систему. Замечу – это будет реплика в сторону, что не в исторической науке, в рамках, в частности, в общей теории систем, неоднократно утверждалось и доказывалось, что любая сложно развивающаяся система включает в себя элементы ею порожденные, но в нее, в эту систему, не вписывающиеся и эту систему видоизменяющие. Самый очевидный и страшный пример – раковая клетка. Так вот, не столь печальный, но аналогичный пример элемента сложной системы – средневековые города, порожденные средневековой цивилизацией и в нее не вписывающиеся.

 
 
Михаэль Вольгемут, Вильгельм Плейденвурф. Нюрнберг. Раскрашенная гравюра из «Всемирной истории» Г. Шеделя. 1493

Как выглядели эти города? В наше время в Европе, в маленьких городках, например в современной Германии, можно увидеть альдштаты – старую часть города. Некоторые городки сохранили подобную структуру и сегодня. Но сегодня они очаровательные, они чистые, а в описываемую эпоху они выглядели по-другому.В начале эпохи расцвета городов, а это приблизительно XII–XIII века, в Италии несколько раньше – X–XI века, эти города были много меньше, были совсем маленькие: население в полторы тысячи человек было нормальным для среднего города, более 10 тысяч – это уже большой город, более 50-60 тысяч – мегаполис. Двухсоттысячный Париж, стиснутый стенами Филлипа-Августа, – сегодня это кольцо больших бульваров – не справлялся, он задыхался, он тонул в грязи. Нормальное городское хозяйство существовало, пожалуй, только в Риме, поскольку велось издревле, с античных времен. Средневековый же город был скученным и невыносимо, невероятно грязным.

 
 
Альфред Дюрер. Вид Нюрнберга. 1496–1497. Музей Кунстхалле, Бремен

Начнем с брусчатки. Теперь ее где-то надраивают до блеска разными средствами. В средневековье брусчатка выглядела иначе – камни были поставлены не в притык, а на ребро (в Праге в Старом городе сохранилась одна такая улочка), чтобы между этих камней текла грязь, чтобы можно было переходить улицы, как ручейки, по камушку. Грязь была непролазная. Во-первых, грязь обыкновенная – лужи, земля, глина. По преданию (вспомним, непросыхающую миргородскую лужу у Гоголя), в Брюгге на торговой площади якобы утонул посланник императора, въехавший в лужу на этой площади в полном вооружении верхом на коне - вместе с конем и утонул.

 
 
Альфред Дюрер. Двор бывшего замка в Инсбруке с облаками. 1494. Художественная галерея Альбертина, Вена

Во-вторых, по городу текла и другая грязь. В одном архиве хранятся постановления городских советов конца XIII века: советы ежегодно, а в один год даже дважды, категорически запрещали выливать содержимое ночных сосудов на улицу. Для этого на заднем дворе дома должно было быть соответствующее отхожее место. Но ведь горожанину нужно было спускаться с такой верхотуры, аж с третьего этажа… Ну и выливали на улицу.

Отсюда ужасная антисанитария, эпидемии. В великую чуму, в черную смерть 1346–1348 годов, вымерло около 60 процентов населения городов! Вообще в городах рождаемость была ниже, чем смертность. Вместе с тем города постоянно росли за счет притока извне, из деревни. Но ведь такое перемещение – дело совсем не простое. Человек, выходивший из своей общины, рвал пуповину, рвал связи со своими близкими! Да, известно, что на селе «от трудов праведных не построишь палат каменных». Но ведь и с голоду тебе там умереть не дадут. Община, или «мир», как она называлась на Руси, помогала: если у тебя сгорел дом, отстраивали его заново всем миром. А человек, уходя из общины, порывал со всем этим строем жизни. Чем же привлекал людей средневековый город, чем он отличался от окружающего мира?

 
 
Альфред Дюрер. Замок в Тренто. 1495. Британская библиотека, Лондон

Город – место неаграрной деятельности, некий товаро-ремесленный центр, место скопления профессионалов. Разумеется, крестьянки пекли хлеб, крестьяне варили пиво или делали вино, но! Пекарня – это уже феномен города, пекарь – это городская профессия, так же, как пивовар или винокур, не упоминая тем более каких-нибудь ювелиров! В деревне же есть один-единственный профессионал – это кузнец. Так вот, город – это совокупность профессионалов, объединенных, как положено в средние века, в корпорации, цехи и гильдии. Не вдаваясь в подробности их происхождения, отметим только, что практически не было профессий, которые не объединялись бы в подобные корпорации. В документах городского совета Кельна, около 1300 года, в перечень профессий включены самые низшие, самые неуважаемые роды деятельности – нищие, актеры и представительницы, как принято говорить, древнейшей профессии – они тоже были объединены в соответствующие корпорации. Цеха были самоуправляющимися, и они во многом формировали структуру самоуправляющегося города. Ибо города где деньгами, поскольку в конце концов богатства создавались именно в городах, где волнениями и мятежами, но за XII–XIII века города обрели не то чтобы полную независимость, но добились во всяком случае достаточно широкого самоуправления. Есть изумительный текст конца XII века, королевский документ, где сказано буквально следующее: «Неколебимая верность наших подданных, прерываемая впрочем иногда мятежами, побудила нас издать хартию для данного города»!

 
 
Квирин ван Брекеленкам. Женщина, расчесывающая волосы ребенку. 1648. Музей Штеделик, Амстердам

Итак, цех – это совокупность владельцев мастерских, совокупность цеховых мастеров. Цех регулировал объем и порядок работы, количество подмастерьев, учеников и время их труда. Однако капиталистическая система конкуренции совершенно не присуща городам, наоборот: слишком интенсивно работать не годится, это тоже плохо – у такого работника получается себестоимость продукта меньше, цена соответственно ниже – значит, у него будут покупать, у других нет. Так не пойдет.

Цех еще и объединение некой взаимопомощи. Вообще само название происходит от немецкого «пирушка вскладчину». В определенные дни члены цеха собирались за общим столом, и тот, кто был побогаче, вносил побольше, тот, кто победнее, - поменьше. Потребляли поровну, вот и социальное вспомоществование.

Каждый вид ремесла имел своего святого покровителя, например, патроном кузнецов во Флоренции был Иоанн Креститель, в Англии – святой Дунстан Кентерберийский, парижским ювелирам покровительствовал святой Элигий.  Святая Мария Магдалина покровительствовала представителям той профессии, к которой до обращения к Христу, до раскаяния принадлежала и она сама.

Итак, человек, уходя из деревни, уходил в никуда. Надо помнить, что в классическое средневековье «трудящийся» был синонимом слова «пашущий» – laboratores, aratores, то есть земледелец. И вот эти люди зачем-то уходили в город. А вот зачем: принципы городского права в старом городе, во всяком случае, в Германии, гласили: городской воздух делает свободным. В разных местах Европы этот принцип реализовывался по-разному: например, согласно немецкой традиции, человек становился свободным, пробыв в городе год и день. Вот что привлекало, вот причина, по которой человек рвал все связи с родными, с родным селом.

 
 
Ян Сандерс ван Хемессен. Лекарь. 1555. Музей Прадо,Мадрид

Но есть легенда, имеющая отдаленное отношение к реальности, но укорененная в реальности. Легенда о некоем мальчике, которого звали Дик Уитингтон – такой средневековый английский Ванька Жуков, который был учеником сапожника. Он спал под лестницей, с ним плохо обращались. И вот однажды он решился бежать. Но у городских ворот Лондона он был остановлен колокольным звоном, в котором ему послышались слова: «Вернись обратно, Дик Уитингтон, трижды лорд-мэр города Лондона!». Он вернулся, и дальше начинается чистая сказка. Он был хороший мальчик, он заботился о животных, подобрал какую-то кошечку... И вот мастера города Лондона снаряжают экспедицию в далекую Индии. Надо сказать, что в те поры крупных состояний не было даже в больших городах, поэтому любая экспедиция действительно, а не только как описывает эта легенда, снаряжалась городской общиной. Любой мастер, любой подмастерье, любой ученик могли что-то внести в надежде на получение прибыли, когда экспедиция вернется, но внести бедному мальчику было нечего, только котенка. Дальше корабль приплывает на какой-то чудесный остров, где улицы вымощены золотом, а пряности растут, как лопухи или чертополох, у местного правителя есть все и ничего из товаров ему не требуется. Единственное что – он интересуется кошкой, спрашивает, что это такое. Ему объясняют, что, мол, это кошка, которая ест мышей. Ах кошка! Все у правителя есть, только вот мыши замучили. Короче говоря, мальчик получил пряностей весом со свою кошку, разбогател и в конце концов трижды был избран лорд-мэром города Лондона! То есть простой человек, простолюдин, в течение того года, пока исполнял эти обязанности, заседал вместе с герцогами и архиепископами в Палате лордов. Что в этой истории легенда? Все, за одним исключением – действительно ученик сапожника Ричард Уитингтон, а затем лорд Уитингтон трижды был лорд-мэром Лондона.

 
 
Квирин ван Брекеленкам. Портняжная мастерская. Национальная галерея, Лондон

Итак, город – это возможность перейти в иное состояние, возможность достижения, возвышения, вот что влекло в город людей энергичных. Уход в город – это совершение серьезного поступка. И это приводило к одной серьезной перемене в сознании людей. Ведь основа рыцарского ли, клерикального ли средневековья – подвиг. Подвиг в широком смысле, он может быть воинским или аскетическим. А здесь появляется другая цель, другая ценность – не свершение, а достижение. Такие сдвиги не воспринимались безболезненно, легко и просто. Это очень выпукло видно, если сравнить популярнейшие литературные жанры XIII века – рыцарский роман и городское фаблио, новеллу, повесть. Сюжет и тема, и там одинаковый, может самый главный – любовь. Рыцарская любовь – это любовь-адюльтер, любовь незаконная, любовь, обладающая некоей космической силой, любовь над всем, превышающая все. Любовь Тристана и Изольды, любовь Ланселота и Гвиневры.

А как любовь выглядит в фаблио? Обхохочешься: старику рога наставили, – так ему и надо, не женись, дурак, на молоденькой! Над королем Артуром или королем Марком никто так смеяться бы не стал. Почему смеются здесь? Потому что речь идет о другом, о том, чего достиг сей хитрец: он заполучил молодую красотку – ну и молодец! Главное – достижение. В чем оно выражается? В первую очередь в материальном успехе, в деньгах. И тут возникает второе обстоятельство, пружина одного из главных конфликтов городской жизни – одновременно с ростом богатства в городах, растет резкое неприятие этого богатства. В первую очередь денежного.

 
 
Петрус Кристус. Святой Элигий в своей мастерской. 1449. Музей Метрополитен, Нью-Йорк. На картине изображен один из католических святых – св. Элигий, живший в VI веке и считавшийся искусным мастером по изготовлению мощехранительниц – рак, ковчегов. Почитается как покровитель ювелиров. К нему в мастерскую пришли заказчики – молодая пара, обрученные, которые хотят заказать кольца. Круглое зеркало на столе святого – очевидная отсылка к полотну Яна ван Эйка «Чета Арнольфини». В зеркале отражается часть площади за окном и прохожие

Интересно, что у целого ряда еретических, полу-еретических и даже признанных церковью движений, типа нищенствующего монашества, острие критики направлено не против земельных богатств, в том числе и принадлежащих церкви, а против денежных, включая различные церковные поборы. Деньги суть зло. И самое страшное зло – это добыча денег путем ростовщичества. Если с торговлей еще можно как-то примириться, то с ростовщичеством никак. Вот как Джованни Фиданца (святой Бонавентура) - третий генерал ордена францисканцев, тех самых нищенствующих францисканцев, которым даже прикасаться к деньгам запрещалось, объясняет, чем плох ростовщик – это такая теологическая политэкономия или экономическое богословие. Вот, к примеру, некий ремесленник купил материала на сто флоринов, изготовил разных изделий и продал за 150 флоринов. Почему он продал на 50 флоринов дороже, чем купил? Он продал свой труд, и он имел на это право. Купец купил товара на 100 флоринов в Константинополе и продал во Флоренции на 150 флоринов. Откуда эти 50 флоринов, за что они у него? Он продал свои труды, тяготы - легко ли по морю плавать, там опасности, пираты, шторма. Ростовщик дал 100 флоринов и через год получил 150 – и это еще не очень много, ростовщический процент бывал и повыше. Что он продал? А ничего – время он продал, тем самым он вор, потому что время ему не принадлежит, и святотатец, потому что время принадлежит только Богу. Вот чем ужасен любой ростовщик.

Другой рассказ из проповеди. Некий купец плывет по морю. У капитана судна была ручная обезьяна, купленная им в южных краях. Эта обезьяна схватила у купца с пояса кошель – карманов еще нет, бумажник еще не изобрели, – залезла на мачту, развязала кошель и стала вытаскивать оттуда монеты. Каждую монету она нюхала и некоторые бросала обратно, а другие выкидывала в море. Обратно – это те, которые были нажиты честной торговлей, в море – то, что было заработано ростовщичеством. Так что поговорка «деньги не пахнут» годится  далеко не для каждого общества – вот  общество, в котором деньги очень даже пахнут! Но учтем одну вещь: в этом обществе идеалом была нищета. Боролись не с бедностью, боролись с богатством, нищий – есть образ Христов, вот что было важно для этих людей.

 
 
Неизвестный французский мастер. Знатные молодые люди, монахи и купцы. Миниатюра из средневекового перевода «Никомаховой этики» Аристотеля. 1370-1374. Руан. Миниатюра иллюстрирует три вида дружественности: одни «питают друг к другу дружбу за полезность»; другие «питают дружбу за удовольствие»; третьи наслаждаются совершенной дружбой, которая бывает «между людьми добродетельными и по добродетели друг другу подобными, ибо они одинаково желают друг для друга собственно блага…»

Так складывается абсолютно противоречивая ситуация, потому что  никакая экономика не может развиваться без крупных вложений, без инвестиций капитала. В истории о Дике Уитингтоне сборы судна и пожертвования в виде кошек, конечно, легенда, но в реальности в морской Генуе один корабль снаряжали в поход за пряностями двенадцать компаний, зато и прибылей это давало до 1000 процентов! Отправить никакое судно в плавание без инвестиций невозможно, за «спасибо» деньги давать никто не будет, а ссужать деньги в рост никак нельзя. Согласно каноническому праву, опиравшемуся на Священное писание – «давайте взаймы, не ожидая ничего», – категорически не признают и не позволяют никаких ссудных процентов. Как выкручивались? Как могли: писали расписки – давали взаймы 100 флоринов и брали расписку на 150. Много было и других хитростей. Но совесть-то продолжала людей действительно грызть – отсюда колоссальные вложения в храмы. В  маленьких городках, с рассказа о которых я  начал, обязательно где-нибудь на рыночной площади стоит Маркт платц кирхе – торговая церковь, которую, дабы искупить греховные махинации, ставили купцы.

С ростом городов социальная деятельность перемещается от церкви к богатой городской элите, которая начинает строить богадельни, больницы и все прочее. Мне попалось однажды удивительное завещание – ростовщик требует от своих наследников, чтобы они вернули все им неправедно нажитое, иначе они вообще не получат наследства и оно все уйдет на богоугодные дела. Изумительно – сам он не может отдать эти деньги – жадность душит, но и в ад попадать не хочется! Вот и требует.

 
 
Квентин Массис. Ростовщик и его жена. 1514, Лувр, Париж. Стоит отметить, что в Голландии вплоть до 1657 г. ростовщики не допускались к причастию, т. е. церковь отделяла их от прочих сограждан

Так экономика и ментальность вступают в прямое противоречие друг с другом. В таких случаях, как правило, побеждает экономика, это и произойдет, но – за пределами средних веков, в иной, новой европейской цивилизации.

Лекция 5 из цикла «Легенды и мифы европейской истории»

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
© "YOS" 2010-2011
ИНТМЕДИА