Май 2018
 
Email

А. Юрганов. Афанасий Никитин: христианин или мусульманин?

 
Опубликовано 25.06.2010
 
 

Мы привыкли считать, что история – это действия многих людей или же поведение великого человека в «минуты роковые». История родового человека, не совершившего великих дел, не замеченного в потоке главных событий, стала с недавних пор привлекать внимание ученых. В каждом человеке обнаруживается связь его индивидуального сознания с сознанием других людей. Выяснение того, как именно мы думаем, относится к культуре не меньше, чем выяснение общности условий жизни. Но так же очевидно, что современник XV века думает иначе, нежели историк. Это и привлекает наше внимание, потому что в способе размышления одного лица, можно разглядеть лицо всего народа.

 Обратимся к одной истории  к истории тверского купца Афанасия Никитина из XV века. Кто не знает его? Сегодня его именем названы улицы, площади, в словарях написано, что он был великим путешественником: пошел за три моря в Индию – открыл ее. Если вспомнить сразу все, что говорится о нем обычно, традиционно, особенно по случаю каких-либо древнерусских юбилеев, то сложится образ удачливого коммерсанта, который и торговал в свою пользу, и страны чужие открывал.

 
 
Карта путешествия Афанасия Никитина. (Источник: Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия)

А между тем никаким путешественником он не был, прежде всего потому, что сам никогда не считал себя таковым. Он по обыкновению поехал торговать на юг, присоединившись к каравану русского посла Василия Папина, отправленного великим князем Иваном III в прикаспийский Дербент. Афанасий Никитин тоже хотел добраться до Дербента, города-крепости на побережье Каспийского моря, а там, если судьба улыбнется, отправится в Шемаху. Восточный базар – мечта русского купца. Совсем не желание открыть новые страны двигало им, когда он отправился на юго-восток, а опять же самое обыкновенное человеческое желание разбогатеть. Поехал русский купец в 1468 году, весной, чтобы к осени поспеть на восточный базар. Год был обычный, а считали тогда года – от сотворения мира, так что в длинную дорогу он отправился в 6976 году, или, как он сам писал, в 76 году на исходе седьмой тысячи лет. Караван торговый и посольский был большой – это тоже обычное дело, купцы не решались отправляться на юг без защиты и почти всегда присоединялись к посольским миссиям, которые специально охранялись.

 
 
Иван III. Гравюра на дереве. 1575. Архангельский собор. Музеи Московского Кремля

Посольский караван был очень богатый, Василий Папин вез девяносто кречетов в подарок ширван-шаху, для нас теперь эта цифра – пустой звук, а тогда произнеси такое, скажем, на восточном базаре, все только бы зацокали – дороговизна подарка почти фантастическая. В Московии специально выращивали соколов, они использовались в охоте, их продавали, дарили, и каждая такая птица стоила баснословно дорого, а тут их – девяносто. Довести птиц целыми и невредимыми было очень трудно, они нередко погибали в пути от истомы. Если же была угроза нападения, птиц отпускали на волю.

Ехали по Волге вниз, через Казань, Сарай. Эти места проехали хорошо, и вообще все поначалу складывалось как нельзя лучше. Неприятности начались, когда караван оказался около Астрахани: появившиеся три всадника сообщили, что в низовьях Волги их ждет засада. Получив за ценную новость по однорядке и полотну, вестники взялись проводить караван иным путем мимо Астрахани. А там-то и ждала их настоящая засада. Караван был частично разграблен, бежать пришлось под парусом, но и этот случай можно отнести к обычным для торговых предприятий древности. Обычное дело и то, что Афанасий Никитин, отправившись в торговый путь, взял деньги взаймы. И деньги, видимо, немалые, потому что иначе не было смысла подвергать себя риску.

 
 
Султан Биджапура Ибрахим Адил-шах на соколиной охоте. Индийская миниатюра. Начало XVII в. Коллекция Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения

Ограбленные купцы, не только Афанасий, отправились дальше: вышли в Каспийское море и поплыли было к Дербенту, да только буря выбросила их на берег, и их снова пограбили. После этого купцы продолжили путь к Дербенту. Добравшись до города, они пожаловались ширван-шаху на пропажу имущества, но если и были у них надежды на возмещение убытков, они не оправдались – ширван-шах не собирался возвращать имущество. И это тоже – обычная история. Незадачливые купцы из Твери отправились обратно на родину. Но не все. Один из них, глубоко вздохнув, решил двинуться дальше. Туда, куда никто и никогда не ездил, – в Индию. С этого решения и начинается необычная история.

 
 
Адам Олеарий. Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию

Опять же – не интерес к восточной стране двигал купцом, а желание разбогатеть. Возвращение на родину без денег означало для него долговую кабалу, а возможно и долговую тюрьму. Мы никогда не узнаем, когда именно Афанасий стал писать свой дневник: еще в Твери, предчувствуя драматические события в своей жизни, или позже, когда убедился, что стал участником непривычной, новой для него жизни. Сам Афанасий рассматривал путь в Индию как продолжение горестных событий. «Аз же от многия беды поидох до Индея, занеже ми на Русь пойти не с чем, не осталось у меня товару ничего». Русский купец-неудачник еще не знал, да и не мог знать, что беды принесут ему невиданную славу. Потому что ему, незадачливому, пришла на ум счастливая мысль описать, что он видел, что чувствовал, описать и – оправдаться. Мотив оправдания, мотив жалоб – самый что ни на есть исторический, потому что он так или иначе направлен на читателя, возможного читателя. Мы все так пишем: вроде для себя, но на всякий случай и для читателя. Если он писал так, жаловался так, скорбел так, то значит рассчитывал на взаимность и понимание, следовательно, его жалобы – это часть общей культурной среды, общего средневековья. Попробуем убедиться в этом и откроем его дневник.

 
 
Любовная сцена. Миниатюра. Конец XVII в. Музей Виктории и Альберта, Лондон

В Джуннаре местный правитель забрал у него единственного жеребца, но узнав, что он не бесерменин (не бусурман то есть), а неизвестный никому русин, сказал: «Жеребца дам да тысящу златых дам, а стань в веру нашу – в Махметдени». Так описал этот случай Афанасий. Правитель предложил ему огромные деньги, целое состояние. Афанасий мог бы вернуться и зажить хорошо, отдал бы долг, стал бы вновь торговать да еще и консультировать: как добраться до Индии за три моря. Но за такое решение денежной проблемы надо платить верой. Надо отречься от Христа, принять мусульманство. Купец, оставшийся один на чужбине, получил ультиматум – для принятия решения ему дали всего четыре дня. И как ни горько, как ни хотелось вернуться на родину с деньгами, но возвращаться мусульманином он не желал. Деньги или вера – вопрос судьбоносный. Для русского средневековья вера – больше, чем внутренний мир, больше, чем духовное спасение личности, это – истина, данная уже, ее не надо искать, она уже присутствует в Божьих заповедях, апостольских и священнических правилах, вера дана в причастности к культу. Веришь не только когда молишься, но и когда книгу священную открываешь, читаешь ее, когда знаменуешь себя крестным знаменем, когда в церковь входишь, крест после литургии целуешь. Словом, вера христианская столь широка, что включала и личное ощущение ее самой, и ежедневную причастность, содержательную форму этой причастности. Здесь форма не пустое пространство, а знаки веры, подтверждение этой причастности каждую минуту жизни. «И Господь Бог смиловался на свой честный праздник, не оставил милости своеа от меня грешнаго и не велел погибнути в Чюнере с нечестивыми», – писал Афанасий. Для средневекового человека первопричина всего сущего – Бог, он решает судьбу человека, в его власти спасти человека или дать ему погибнуть. И Бог не отвернулся от Афанасия, свершилось чудо: приехал покровитель русского купца – Махмет хорасанец, который съездил к хану, и тот не отобрал жеребца и в веру мусульманскую не поставил.

 
 
Вишну в виде великой рыбы. Миниатюра. Конец XVII в. Музей города Кота, Индия

Первое испытание Афанасия прошло успешно, но всюду его ожидала одна и та же опасность: возвращаться привычной дорогой домой, через Ормуз и Хорасан нельзя, там народные мятежи – опасно. Открыт только путь на Мекку, но проезд через нее оплачивается дорого – принятием мусульманства. Русский купец познакомился в городе Бидаре со многими индийцами и сказал им свою веру. В том, что веру можно сказать, нет ничего удивительного, ибо в межконфессиональных контактах древности средневековым людям нужно было уметь ясно и четко определить главные внешние проявления своей религии. Так Афанасий узнал, что в Индии восемьдесят и четыре веры, «а вера с верою ни пиеть, ни яст, ни женится». В брахманской вере индийцев его интересовали, во-первых, обряды и праздники. С большим интересом Афанасий описал индийский праздник: «А намаз же их на восток, по-русьскый. Обе руки подымают высоко, да кладут на темя, да ложатся ниць на земле, да весь ся истягнет по земли, то их поклоны». Во-вторых, его интересует ритуальное питание: «Индеяне же не едят никоторого же мяса, ни яловичины, ни боранины, ни курятины, ни рыбы, ни свинины, а свиней же у них велми много… Индеяне же вола зовут отцем, а корову материю. А калом их пекут хлебы и еству варят собе, а попелом тем мажутся по лицу, и по челу и по всему телу». Интересовали его также святыни, как мусульманские, так и брахманские, индуистские.

 
 
Хануман. Миниатюра. XVII в.

Но чем дольше он жил в Индии, тем тягостнее оказывались его переживания о вере: «А Великаго дни и въскресения Христова не ведаю, а по приметам гадаю. Велик день бывает християньскы первие бесерменьскаго баграма за девять дни или за десять дни. А со мною нет ничего, никоея книги; а книги есмя взяли с собою с Руси, ино коли мя пограбили, инии их взяли, а яз забыл веры кристьяньские всее. Праздники крестьянскые, ни Велика дни, ни Рожества Христова не ведаю, ни среды, ни пятница не знаю».

Веру-истину, веру-причастность к культу можно не только сказать, но и позабыть. Всего Афанасий прожил в Индии четыре с половиной года, значит, по крайней месте четырежды он гадал, когда будет Пасха, когда Рождество. Перед возращением на Русь мысли его стали еще мрачнее: «А иду я на Русь, с думой: погибла вера моя, постился я бесерменским постом». А если веру забывают, то она и погибает. И вновь его пытаются обратить в мусульманство, Афанасий твердо отвечал басурманину «Господин! Ты совершаешь молитву, и я также совершаю. Ты пять молитв читаешь, а я три молитвы читаю, я – чужеземец, а ты – здешний. Он же мне сказал: “Истинно видно, что ты не бесерменин, но и христианства не знаешь”. И впал я тогда во многие размышления и сказал себе: «Горе мне, окаянному, потому что от пути истинного заблудился и другого не знаю, уж сам пойду». Обратим внимание на это характерное «сам» и прочитаем дальше: «Господи, Боже-вседержитель, творец неба и земли! Не отврати лица своего от рабища твоего, потому что я создание твое, не отврати меня Господи от пути истинного и настави меня, Господи на путь твой правый, потому что ничего добродетельного в нужде той не сотворил я тебе, Господь мой, потому что дни свои прожил во зле. Господь мой, покровитель, Бог всевышний, Бог милосердный, Бог милостивый, хвала Богу, уже прошли четыре Великих дня в бесерменской земле, а христианства я не оставил. Далее Бог знает, что будет. Господи Боже мой, на тебя уповаю, спаси меня, Господи Боже мой».

 
 
Икона «Отечество». Новгородская школа. XIV век. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Постепенно в дневнике возникают странности, чем ближе к концу, тем больше шифрованных мест на волапюке, который состоял из арабских, тюркских, персидских слов. Русский купец шифровал что-то очень важное и существенное, что явно боялся придать огласке. Вот он сначала описывает выезд султана на прогулку: «И с ним двадцать великих визиров, да триста слонов, наряженных в булатные доспехи с городками на них, а городки окованы. В городках же по шесть человек в доспехах с пушками, да с пищалями, а на великом слоне двенадцать человек. На каждом слоне по два больших знамени, а к клыкам привязаны большие мечи, к хоботам же привязаны тяжелые железные гири, да между ушей слона сидит человек в доспехах, а в руке у него большой крюк, которым он правит. Да выехало простых коней тысяча в золотой сбруе, да сто верблюдов с литаврами, да триста трубников, да триста плясунов, а на султане кафтан весь унизанный яхонтами, да на шапке огромный алмаз, да золотой саадак с яхонтами, да на нем же три сабли окованы золотом, да седло золотое, а перед ним бежит кафир и играет зонтиком, а за ним много пеших».

Затем он сравнивает разные земли и самые горькие мысли скрывает от читателя, специально шифрует их. А они – как потом было прочитано специалистами – относились к русской земле. Афанасий писал: «А Русскую землю Бог да сохранит, Боже сохрани, Боже сохрани! На этом свете нет страны подобной ей, хотя бояре Русской земли несправедливы, но да устроится Русская земля, и да будет в ней справедливость! О Боже, Боже, Боже, Боже…»

 
 
Падишах Акбар на слоне. Миниатюра. Акбар-наме. Конец XVI в. Собрание Честер Битти, Лондон

Самым опасным местом этого фрагмента было отнюдь не признание, что бояре русской земли несправедливы, хотя это место зашифровано. А то, что не бросается сразу в глаза – он четыре раза повторил заклинание и каждый раз называл имя Бога на разных языках – русском, арабском, тюркском, персидском. На них Афанасий обращается к Богу – единому для всех народов. Можно понять горечь средневекового купца, находящего утешение в едином Боге и признающего одновременно, что посещение других стран сопряжено с главной проблемой – потерей веры. «О благоверные христиане иже кто по многим землям много плавает, во многие грехи впадает и веры себя лишает христианской! Аз же, рабище Божий Афанасий, изжалился, исстрадался по вере». Именно это противоречие мучительно действовало на сознание Афанасия. Можно без всякого преувеличения назвать дневник своеобразным плачем по утерянной вере, ибо тема это возникает постоянно и даже с повторами, которые придают дополнительные краски описанию христианских чувств русского купца, путешественника по необходимости и замечательного бытописателя по Божьему дару. Сознание Афанасия к концу его пребывания в Индии формируется в небывалый прежде на Руси религиозной синкретизм – это такое соединение вер, в котором нет веры лучшей или худшей, если каждая исповедует Бога единого. Что делать, если человек лишен возможности правильно выразить свою веру как причастность к истине? Вот актуальный вопрос для средневекового читателя. Афанасий опять зашифровал ответ: «А промежу есми вер (т.е. между вер) я молю Бога, чтобы он хранил меня. Боже Господи, Боже истинный, Боже, ты Бог милосердный, Бог творец, ты Господь еси, Бог един, ты царь славы, творец неба и земли, Бог един, везде ты Бог и на разных языках».

Возвращаясь к описанию силы султана, купец не удержался от опасного, но потому и скрытого от посторонних глаз шифром замечания: «Такова сила султана индейского бесерменского. Мухамедова вера еще годится, а правую веру Бог ведае. А правая вера Бога единого знати и имя его призывати на всяком месте чистом чисту». Плач по вере христовой завершается фантастической молитвой и, конечно, тоже закодированной: «Боже творец! Прошел я милостью Божий три моря, остальное Бог знает, Бог покровитель ведает, во имя Бога милосердного и милостивого, Бог велик, Боже благий, Господи благий, Иисус дух Божий, мир тебе, нет Бога кроме аллаха творца!»

Русь XV века была страной, где существовала, по мысли средневековых людей, сама чистота. Отсюда и земля русская воспринималась как земля чистая, в отличие от нечистых, не православных. Афанасий Никитин попал в тупик жизни религиозной, у него не было никакого опыта сохранения веры в тех условиях, в каких он оказался, без книг да еще за тремя морями от православной родины. Современный человек усмехнется – чего проще, веруй про себя, в любой земле, будь то Япония, или Африка. Но русский купец так не мог. Вера не стала еще автономной частью мироощущения человека, уверенностью в вещах невидимых, она требовала ежедневного подтверждения причастности, и само это подтверждение олицетворяло собой веру – то есть истину, данную в определенных правилах. Потому-то и печалился Афанасий о вере, которую он не сохранил в чистоте.

Каким бы он был, если бы успел вернуться на родину, если бы не умер в литовской Руси? Вопрос этот трудный и решается в исторической науке по-разному. Американская исследовательница Гоель Ленкоуф полагает, что русский купец принял мусульманство. Для этого в те времена и в тех местах, как выясняется, не требовалось совершать обряд обрезания, достаточно было воскликнуть «Махмет!», произнести шахаду – символ веры. Другие исследователи полагают, что нет оснований говорить о принятии купцом иной веры, его «неправильное» поведение определялось тем, что он находился в «нечистой земле».

Думается, в случае с Афанасием речь должна идти не о сознательном выборе веры, а о конкретной ситуации, когда человек не мог остаться совсем без веры, как он ее понимал. Мусульманский характер его последней молитвы неопровержим, но утверждение «Бог ведает правую веру» стало надеждой, способной вернуть Афанасия к правой, правильной вере.

Он не дошел до Твери и умер под Смоленском. Семь лет его скитаний не искоренили в нем желания вернуться на родину. Вопрос только в том, кем он возвращался. Об этом он ничего не написал, но можно уверенно сказать, что возвращался другим, совсем другим человеком. Если покажется, что история купца Афанасия Никитина странная, как будто придуманная, что из-за подобных вещей вряд ли стоило так уж расстраиваться, огорчаться и даже сходить с ума, значит, мы лицом к лицу встретились именно с историей, с тем, что ушло навсегда, а потому и удивляет нас своей инаковостью.

История и есть история осознания того, как человек думает, мыслит, что для него – главное, что – мучительно трудное, и в каждой исторической эпохе мы найдем эти странности. Впрочем, насколько странны ли мы сами, выяснится, и довольно скоро. И тогда вновь возникнет история – уже наших мучительных вопросов и наших же ответов.

Лекция 1 из цикла «Сюжеты и подробности русской истории»

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
© "YOS" 2010-2011
ИНТМЕДИА